Читайте на Zefir.ua

Все гениальное — сложно

Все гениальное - сложно

Он работал в Большом театре и был первым ассистентом Валентина Юдашкина, сотрудничал с Карлом Лагерфельдом, Стеллой Маккартни и модным домом Yves Saint Laurent. Помогал создавать коллекции Томми Хилфигеру, Ванессе Бруно и Маниш Арора. Для Украины РОМАН БАЯНД – имя неизведанное. Вырос в Тбилиси, живет и творит в Париже. До последнего времени он – ведущий стилист компании Notify, поэтому может рассказать много нового… про джинсы. Распутывать его биографию – чистое удовольствие! Во-первых, потому что он все знает и способен развернуть любую тему в самой неожиданной, нестандартной плоскости. Во-вторых, он – настоящий рассказчик, и многие могли бы поучиться у него говорить по-русски. Познакомиться с ним можно будет на Украинской неделе моды, где Роман планирует представить свою новую коллекцию. Какую? Так как стилист – не профессия, а состояние сознания, ожидать от Романа можно чего угодно.

Все гениальное - сложно

Z: Быть парижанином не означает родиться в Париже. Это означает родиться там заново. Почему Вы решили остаться в этом городе?
Роман Баянд: Истинные парижане – это люди, которые в Париже не родились. Так было во все времена! Более того, вся история этого города создана приезжими. Даже французские короли приезжали в столицу из провинции! Я выбрал Париж, потому что влюблен в него с раннего детства. Он притягивает, как магнит. Я приехал в этот город намеренно, как в модную Мекку. Мода рождается в Париже, и это неоспоримый факт. Она есть в Милане, Нью-Йорке и Лондоне, но всякий уважающий себя Дом моды просто обязан представить свою коллекцию в Париже, в сердце мировой моды. Меня тоже не покидала эта идея, поскольку когда еще был ребенком я любил играть в компьютерные игры, думаю что именно открыли во мне талант модельера, тогда я понял, что должен посвятить себя моде. Стоить понимать, что Париж – не просто географическая точка! Дышать парижским воздухом и питаться всем тем, что излучают его древние стены, я всегда об этом мечтал.

Z: Говорят, что в парижский воздух входит сложная молекула первозданной свободы. Это так?
Р.Б.: И да, и нет. Париж – город свободы, но в то же время его ограничивают строгие рамки французской культуры. Искусство балансирует между условной свободой и негласными правилами. В Украине ты можешь переобувать автомобили в компании Альфа Шина, а приехав в Париж, можешь обувать уже парижан, смеется. В этом и состоит истинная парижская уникальность. Парижский стиль впитал в себя вековые традиции. В XVII веке Франция закрепила за собой статус законодательницы всего модного, а в XVIII веке на французском языке говорила вся Европа. Представьте, даже при дворе английской королевы изъяснялись на французском. Везде! При дворе Габсбургов, в Австро-Венгрии, Италии…

Z: Последние пять лет во Франции Вы посвятили компании Notify. Деним – интересная материя?
Р.Б.: Еще бы! Может быть, будет банально цитировать Сен-Лорана, который всю жизнь сожалел, что не он придумал джинсы. Ив изобрел кучу всего, но джинсы стали его занозой. Он активно работал как раз в 70-е годы, когда деним был основной тканью индустрии. Джинсы – настоящий символ свободы! А еще – очень сложная одежда! Потому что это изделие, производство которого требует химического процесса обработки. Джинсовая одежда шьется абсолютно бесформенной, и только благодаря процессам, которым ее подвергают, она приобретает формы, к которым мы привыкли. Если вытащить джинсы, вышедшие из-под машины, это будет одежда на слона! Они не имеют ничего общего с тем, что мы покупаем в магазине. В джинсовом производстве используется сложнейшая система усадок, жидкостей, пропиток… Джинсы Notify покрываются блестками, воском, полиуретаном… Это абсолютно инженерная конструкция! Если начать процесс не с бесформенной вещи, а сразу сшить одежду по фигуре, которая ляжет на тело – после термохимической обработки она превратится в джинсы на Барби! Ткань реагирует по-своему, например, хлопок и полиуретан. Я считаю, что джинс, как и любой строительный материал, гениален – из него можно сделать все!

Все гениальное - сложно

Z: В 1980 году озарение к Морису Охайон, основателю Notify, пришло с подарком от случайного знакомого – рулоном ткани цвета индиго. А к Вам с чем? Или с кем?
Р.Б.: Мое детство пришлось на 80-е годы, самое яркое время модной индустрии – это был апогей сумасшествия! Он начался в 60-х годах, а к 80-м достиг расцвета: избыточные украшения и формы, никаких экономических кризисов, никакой экономии денег – все развивалось. Ювелирные украшения скупались килограммами! Человечество находилось в невероятной эпохе развития. Миллениум казался далеким будущим, о котором можно только мечтать и стремиться туда попасть. Люди не догадывались, что приближаются к будущему, от которого будет плакать вся Европа, как сегодня. 80-е стали символом сумасшедшего оптимизма и кокаина (Смеется.), верхушкой айсберга, за которым следовал финансовый кризис, разрушительный для материальной культуры. Тогда, в пять лет, мне казалось, что это какая‑то вечная елка – я грезил про Новый год, который длился бы 365 дней. И наблюдал краем глаза за показами, происходящими в Париже (в Тбилиси такое показывали), мне было о чем мечтать!

Z: Какими были первые шаги к мечте?
Р.Б.: Самыми глупыми из всего, что я мог придумать. Соседи привезли дефицитную по тем временам заграничную мебель, упакованную в защитную пленку с воздушными пупырышками… И я сшил из этой пленки свой первый костюм. (Смеется.) Взрослые мне искренне удивлялись. Еще помню, что в нашем доме были маленькие цветные шпажки. Их я вставлял в майки собственного производства, и так получалась пластиковая бахрома, почти как у Prada на показе три года назад. Цветные бутербродные шпажки – интересный материал для поделок школьника. Тогда я еще не решил, что хочу заниматься модой. Я никак не мог определиться, что же мне делать: петь, танцевать, писать полотна или лепить – все это у меня получалось неплохо. И я остановился на моде, потому что в ней есть все. Дефиле – это удовольствие для глаз и ушей, где музыка создает настроение; одежда, которую мы носим, это уже тактильное и психологическое удовольствие от того, что мы просто красиво одеты и находимся в гармонии со своим внутренним миром…

Z: Творческие люди особенные… Вам как стилисту приходилось воплощать очень разнообразные желания – Юдашкина, Лагерфельда, Маккартни, Ив Сен‑Лорана… Чего они хотят?
Р.Б.: Чтобы стилист соответствовал модному коду. Сегодня у каждого Дома моды есть свой уникальный код. На самом деле, покупка любого изделия – это очень сложный психологический процесс, так как в действительности вы приобретаете на 40% вещь, а на 60% – секретный штрих-код, который на себя надеваете. Все мы могли бы одеваться в H&M, правда? Но кодировка одежды настолько сложна, что мы делаем свой выбор подсознательно. Взгляните на неандертальцев – они надевали шкуры, чтобы спастись от холода, и бусы, чтобы украсить себя, защититься, привлечь самку или самца. Был ли у них код? Обязательно! Одежда – это в большей степени код. Сегодня при таком отоплении мы могли бы ходить в футболках и трениках, но мужчины носят совсем другую одежду, а дамы предпочитают каблуки. В этом вся фишка – одежда не только утилитарна – это не просто защита от солнца и холода.

Все гениальное - сложно

Z: Работа стилиста открывает огромные горизонты для творчества: одежда, аксессуары, ювелирные украшения, декор. К чему у Вас больше лежит душа?
Р.Б.: Действительно, стилист – это глобальное состояние сознания, ведь нужно иметь собственный взгляд абсолютно на все, что тебя окружает. Мне нравится заниматься и ювелирным искусством, и галантереей, и одеждой, еще я обожаю обувь! Я в моде уже больше 15 лет, но всю жизнь я мечтал заниматься исключительно ювелиркой. В детстве мне нравилось рассматривать все эти сумасшедшие толстенные издания, например, с работами Фаберже. Каталог Фаберже был моей настольной книгой. Я вообще очень технический человек, ведь не зря по профессии я инженер, а еще – художник по костюмам постановочного факультета школы-студии МХАТ. Я очень ценю вещи в хорошем художественном исполнении. Это как раз то, что сегодня в условиях массового производства в какой-то степени потеряно. Раньше было художественное ремесленничество, когда всю работу от А до Я выполнял один человек, например, портниха, которая шила платье от начала до конца. Не существовало понятия мануфактуры, когда один кроит, второй – шьет и т. д. Да, были индивидуальные виды работ – кружевницы, перчаточники, шляпные модисты, но в остальном мода была в хорошем смысле слова кустарной. Сейчас кустарность воспринимается в негативном контексте. Откуда я все это знаю? Моя мама работала в больнице и во время дежурств оставляла меня с соседкой Раисой Ипполитовной – благодаря ей у меня не перерезана пуповина, связь с XIX веком и со старой Россией. Раиса Ипполитовна была настоящей аристократкой из пансиона благородных девиц. Ее отца, белогвардейского офицера, убили при известных событиях 17-го года, семья бежала из Петербурга и пряталась в Тбилиси. Я рос на ее библиотеке, там, например, были книжки для ремесленных училищ XIX века. В этих книгах мастера создавали ювелирные украшения, потрясающую мебель с резными виньетками – все! Именно ювелирное искусство стало для меня тем, что объединяет и технологию, и материалы, и золотые руки – технику и творчество.

Z: Как говорила одна из героинь балабановского «Кочегара», что шубы шить или за прилавком стоять может каждый, идея – вот что главное. Согласны?
Р.Б.: Ни в коем случае! Стоять за прилавком – совершенно особый талант, который ко мне не имеет никакого отношения – я преклоняюсь перед людьми, которым это дано. Так же, как и шубы – это очень сложный процесс! Я много работал с мехами, и, поверьте, это совсем нелегко, это своего рода фьюжн между техникой, артистизмом и чувством формы – нужно быть настоящим конструктором. Между людьми, которые строят космические корабли и шьют шубы, есть что-то общее. Шуба – инженерная работа, потому что нужно уметь разворачивать сложную геометрическую структуру в плоскости. Трехмерная зверушка 3D сначала уплощается и превращается в шкурку 2D, а потом, при пошиве изделия, 2D опять становится 3D – чистая инженерия. Для перевода 3D в 2D используется химия, а для обратного процесса – физика и геометрия. Все очень сложно! Любая качественно выполненная вещь – это прежде всего идея, воплотить которую не так‑то просто – и в этом вся прелесть.

Все гениальное - сложно

Z: Способствует ли творчеству здоровый кретинизм? Вот Лагерфельд, например, не выносит запах приготовления пищи, низеньких мужчин…
Р.Б.: Низеньких мужчин?! Притом, что сам он носит высоченные каблуки, потому что ростом метр с кепкой. (Смеется.) Я стоял рядом с ним… он вот такой… (Показывает.) Всем рассказывает, что его рост 180 см. Но он врет! Он моего роста – 175 см плюс 3 см в ботинках. Юдашкин, например, тоже маленький, но у него нет комплексов – он здоровый на голову человек. А у Лагерфельда вот такенные каблуки внутри ботинок, как у Саркози! Он, бедненький, ходит на цыпочках, потому что не может иначе. Снаружи его обувь выглядит, как обычные ботинки, но внутри‑то огромная платформа. Я считаю, что сумасшествие – необходимая составляющая для каждого человека. Даже повариха должна быть чуть-чуть сумасшедшей, чтобы вкусно и с изюминкой готовить. А Эйнштейн, разве он был нормальным? Творчество, как мне кажется, должно быть везде и во всем, а творческие люди просто обязаны быть немножечко не в себе!

Z: В какое время суток к Вам любит нагрянуть муза?
Р.Б.: Я люблю два времени суток – позднее утро и позднюю ночь. Правда, они несовместимы, потому что если у меня есть поздняя ночь, то позднего утра нет сразу. (Смеется). Обожаю время после завтрака, около 11 утра, когда только проснулся мозг.

Z: Париж – это вечный праздник для всех влюбленных. Как парижане отмечают День всех влюбленных, какие подарки дарят друг другу?
Р.Б.: В День всех влюбленных парижане дарят друг другу конечно бижу! (Смеется.) Во Франции бижу – это ювелирные украшения. В Париже принято дарить драгоценные маленькие памятные вещички. И не только – как-то я видел упаковку в форме сердечка, в которой лежали трусики. Но я все же считаю, что дарить трусики – как-то не романтично, а вот милую маленькую цацочку – да. Хотя, цацочка тоже какое-то некрасивое слово. Парижане преподносят друг другу маленькие ювелирные украшения, поэтому я уже знаю, что подарю своей возлюбленной. Надеюсь, до 14 февраля она не прочитает это в «Zефире». (Смеется.) Мой подарок – небольшая подвеска, которую я сам нарисовал.

Z: Нам известно, что Вы готовите капсульную коллекцию, которую представите на Украинской неделе моды. Это так?
Р.Б.: Да. Но на сегодняшний день мне хотелось бы отложить ответ на этот вопрос на некоторое время, потому что коллекция должна стать специальным сюрпризом. Все что могу сказать – это будет не одежда…

Z: Что для Вас – вкус жизни?
Р.Б.: Ой! Иметь вкус к жизни – это просто замечательно! Для меня не существует понятий «хороший» или «плохой» вкус – вкус или есть, или его нет. Способность наслаждаться и радоваться простым вещам, не впадая в эйфорию денежных знаков, сохранить по-детски свежий взгляд на мир – это и есть вкус жизни. Z

Интервью: Юлия Бойко
Фото: Андрей Посонский

Top

Присоединяйтесь к Zefir.ua
в социальных сетях